Главная > Округа > Бессоново (Безсоново, Знаменское) > Вотчина Гриневых, впоследствии Путято

Вотчина Гриневых, впоследствии Путято

Устное предание о крепостном праве в Смоленской губернии

Здесь приводится фрагмент из записей, сделанных историком Анатолием Фокиным в 1916-1926 гг. на основе рассказов жителей Смоленской губернии об устройстве дворянского быта. Ему удалось зафиксировать очень любопытные свидетельства очевидцев жизни в селе Бессоново (Безсоново) в середине XIX - начале XX века.

В Вяземском уезде, недалеко от границы Дорогобужского, была большая вотчина Гриневых. Гриневы одно время, как тогда выражались, «гремели», один из представителей этой семьи служил смоленским губернским предводителем дворянства. Центром Гриневский вотчины было сельцо Безсоново. Сохранился рассказ, что владелец Безсонова Гринев сиживал у окна и велел сечь всех проходящих мужиков и баб. Какой-то парень оскорбился за свою невесту, подстерег барина в саду, вскочил на него верхом и погонял чаусом, пока тот не упал мертвым.

  • Надгробный камень
  • Надгробный камень
  • Надгробный камень
  • Надгробный камень
  • Надгробный камень
  • Надгробный камень

Надгробный камень, лежавший на могиле коллежского ассесора Гринёва Петра Федоровича - строителя церкви Знамения в селе Бессоново в 1773 году.

Старуха Глебиха своими образными и содержательными рассказами дает яркое понятие о Гриневых и сменившем их Дмитрии Александровиче Путято. Рассказы этой старухи настолько оригинальны и интересны, что автор приводит их со всеми отступлениями.

«Господа наши Гриневы. Им сродственники, что книжка написана про Емельку Пугачева, так тот, что полковничью дочку за себя взял – полковника Миронова [1*].

[1*] имеется в виду вымышленный литературный персонаж - Петр Андреевич Гринев из исторической повести А.С.Пушкина «Капитанская дочка». Любопытен тот факт, что неграмотная старуха - собеседница Анатолия Фокина, знакома с этим произведением.
(Прим. Админ. сайта)

Барыня Анна Васильевна вышла за Шагаренка, что в Вязьме жил в Шагаровом доме. Сказывали, дом этот раньше стоял на Костре, и шуты оттуда Шагарова выгнали, это было ещё до разоренья. Обидел Шагаров одного мещанина, и тот нагнал на его шутов. Стали они не своими голосами кричать, в окна стучали. Он дом и перенес, весь как есть, в Вязьму. Значит, знал человек такое слово. Вот и с моим дедом – матушки моей Алёны батькой Егором – такой случай был. Прожиточный был мужик, хороший и служил старостой. Когда разорение было, так его барыня в Орловскую губернию спровадила, куда всех хороших мужиков спроваживала – там Телепневых была вотчина, – чтоб француз их не побрал. А батю моего отца в „разорение” убили, был бате девятый год, матка его за другого вышла. Согнал  дедушка баб жать свою рожь, а сам, в обед дело было, пошел в лес посбирать черники. Слышат, что кричит он дальше, дальше и совсем затих. Праведно это было, маменька сама мне рассказывала. Побежали в лес, видят на пенышке колпак его стоит – тогда колпаки на головах носили валянные – черника в нем, а самого дедушки нет. Стала тут бабушка моя плакать: „На кого ты меня с сиротами покинул!”. Была тут одна молодуха и говорит: „Есть у тебя первая коврига? На первой ковриге, когда сажают в печь, ставят крест. Я на всех ставлю”. Первая коврига у бабушки была. Тут молодуха говорит: „Когда раньше его доеду, вернется, а как он меня переедет, не ждите уже”. Взяла ковригу, села на коня верхом и поехала в лес. Ковригу положила на пенечек. Прошел день, прошел другой, на третий день идет дедушка, руки у него позади сложены, и идет ни слова не говорит. Пришел домой, разделся и лег спать. Бабушка моя все голосит: „Головушка моя горькая, вернулся немой, что я с детьми малыми с немым буду делать”. Наутро дедушка оделся и пошел в лес. Пришел из леса и говорит. После рассказывал: „Едет хозяин верхом на сивой лошади, подъехал к дубу, вынул стакан, отвернул у дуба сук, нацедил оттуда квасу, дал мне, я выпил, и стал говорить”.

Карта

Карта местности вокруг села Знаменского (геометрическая карта Смоленской губернии, план Вяземского уезда, 1785 г.)

Вот Путято, тот, бывало, не верил. Скажут ему, что лошадь не ведется, потому что хозяин её не любит. „Какой там хозяин, я один у себя хозяин”, и сделает наперекор. Раз на Ильин день была гроза. Матушка его свечи вынула, перед образом поставила, а он смеется: „Глупости какие!”. Только он это сказал, как молния ударила – раз! И два сарая загорелись.

Так вот, вышла наша барыня Анна Васильевна за Шагаренка в Вязьме, а Шагаренок её в окно выкинул. Кучер её, свой был, подобрал и отвез в Безсоново к двоюродному брату её – Александру Петровичу Гриневу, и с двоюродным братом Анна Васильевна жила, детей у них не было, он ей все имение отказал.

Был у барыни крестник, она его учиться отдала и после на волю отпустила. Племянники были, тоже крестники. Один на поединок вышел за «хрелину» [2*]. Как это дерутся и его убили, красивый такой был, нам это барыня рассказывала.

[2*] т.е. за фрейлину

Не любила барыня, если муж жену бьет, за это она без разговору в солдаты отдает или в Сибирь сошлет. Батя мой тихой мужик был, плотничал, в рядчиках ходил, бывало, и прибьет маменьку. Кто-то барыне и скажи, что вот, мол, Николаша очень плохо с женой живет, совсем забивает её. Призвала барыня мою маменьку. „Скажи всю правду, Алёнка, правда ли, что тебя Николашка бьет? Я его сейчас в солдаты отдам, а детей твоих сама вскормлю”. „Нет, сударыня, оставьте уж мне Николашку, – просит маменька, – со своим мужем лучше жить, чем по людям таскаться, а, что бывает, так это пустое”. И бате моему говорит барыня: „Ты смотри, Николашка, пальцем тронь жену – я тебя сейчас в солдаты”.

В солдаты брали кого, так сейчас недели за две или за три сажали в холодную. Сторожа к нему приставляли и, если не устерег, то сторож шел сам в солдаты. Батя мой бывал таким сторожем. „Смотри, Николашка, – скажет барыня, – упустишь – ты у меня первый кандидат в солдаты”. Бывало, уходили: у кого ножка маленькая, в кандалы просунет.

Карта

Карта местности вокруг села Бессоново (военно-топографическая карта России 1871 г.)

Барыня Анна Васильевна померла, и лет десять вотчина была в опеке. Опекуном был из Стратонова Александр Александрович Мильдасов (Мергасов?) – хороший барин, он к нам приезжал. Так вот, сыночек ты мой, какое дело вышло. Прослыхали мы, что предлагают нашу вотчину с аукционного торгу. Поговорили богачи промеж собой и порешили денег собрать и всем на волю выкупится – семь деревень: Азаровка, Дымское, Комово, Телятково, Озерешна, Путьково, Ермолино. Послали трех стариков -„пошехонцев”, как в книжке написано, в Питербурх. Приехали они туда, а имение уже купил Путято Дмитрий Александрович. Вот он сейчас приказал одного в острог посадить, а двух этапом пригнали домой – тогда уже машина [3*] была. Как прознали наши, что нас купил Путято, порешили никому ему не служить и присягу дали. Очень Путяты боялись. Путято приходом в Федяево был, дом его в Алферове – теперь училище.

Алферовская семинария

Алфёровская учительская семинария под Вязьмой

Бабушку его в Алферове горничные подушками задушили. Жила она одна, и задушили её от села Алферово недалече. Послали за попом – что так и так барыня, мол, скончалась. Из окна видать, что поп идет, а барыня открыла глаза и встала, тут её свалили на постелю и задушили подушками, а там положили, убрали – будто собою умерла. Поп барыню похоронил, и семь лет не было никакого следствия. Стала одна горничная шибко болеть, думала, что умрет, и расскажи попу все, как было, на исповеди. Выздоровела. Поп все рассказал. Посадили её в острог, и сослали в Сибирь, в каторжные работы. После нее дочка осталась в грудёх – Аришей звали, красивая такая молодуха, высокая. Я в пригоне её узнала, рассказывала она мне, что матка ей из Сибири писала, к себе звала, очень, мол, хорошо у ней жить.

[3*] Под «машиной» имеется в виду железная дорога.

А сам Путято Дмитрий Александрович бедный был: кормилица свои холсты резала, ему на рубашки в корпус посылала. Был у его под Вязьмой дядя, знал в карты всякие фокусы, он и выучил Дмитрия Александровича. Путято в Питербурхе министерского сына обыграл, министр – к царю, а царь решил, пусть тогда больше с Путятой не садится играть. С этих денег и купил Путято нашу вотчину».

Сын Глебихи Андрей рассказывал про Путято: «Большие знал фокусы в карты – крестный мой. С ним постановлено было, чтобы никто в карты с ним не садился играть. Раз в Москву ехал – тридцать тысяч у него вытащили – бровью не моргнул! То ли дело наш брат мужик – из пяти рублей разорался».

Дмитрий Александрович Путято был избран в вяземские предводители дворянства, но по прошествии нескольких месяцев должен был оставить должность с великим скандалом, потому что выяснилось, что он шулер.

«Путято раньше все на охоту ездил, человек пятнадцать охотников было, с рожками выедут по осени,  борзых штук двадцать, гончие ещё. Потом, как хозяйствовать начал, всех собак поудушил».

Переход вотчины в руки нового хозяина сопровождался печальной историей, разнесшейся по губернии под страшным названием бунта.

«Послал Путято к нам – наши мужики не хотят ему служить. Тогда прислали к нам три роты солдат. В других деревнях долго стояли, в нашу пришли только на чистую среду. Пришли вечером часов в восемь, стали стучаться в ворота: „Где ваш десятский?” Пришел десятский. „Отведи нам квартиры. Какая изба получше?” Сказал десятский, что Микулая Федорыча – у нас в те поры была новая изба выстроена, в три окошечка. Считали тогда не дворами или душами, а на тягло. Поставили на тягло по два и по три солдата. У нас, значит, было одно тягло – к нам поставили капрала и двух солдатиков. У меня брат был Родя, только его женили, а самой мне пятнадцатый годок. Сели ужинать, солдат с собой пригласили. Те давай нас спрашивать, что у нас такое было. Мы рассказали. Капрал говорит: „Завтра будет вам секуция” [4*]. Тут мать моя, она похоже меня рекучая была, стала их упрашивать: „Уж вы, родимые, пожалейте моего старика”. Решили со двора одному старику идти, Роде дома схуваться. Был молодой солдатик – Иголкин Борис – сжалился над нами и говорит: „Дай, дядя, посмотрю в глаза, может узнаю”. Наутро наши причастились. А на площади уже солдаты ждут, все три роты выстроены, стоят барабанщики и капитаны, и полковники похаживают, эполеты блестят, сабли волочутся. Собрали мужиков со всей вотчины в кучку, и спрашивает полковник: „Будете ли вы служить вашему барину – Путяте Дмитрию Александровичу?” „Не будем”, – говорят наши. „Эй! Секунов!” – крикнул полковник и наших солдаты окружили, ружья со штыками держат. Богатые в лесу попрятались, а за место себя бедных нанимали, по 500 рублей платили. Тут розги привезли, возов десять, никогда я таких розог не видала». Глебиха показала выше роста человека. «Народу много кругом – из соседних вотчин понятых призвали, бабы наши и я туда прибегла – интересно было посмотреть. Наши стоят и за пояски друг дружку держат. Стали их тянуть солдаты, давай их бить прикладами по рукам, оторвали нескольких, руки закрутили назад, портки спустили и ну – сечь. Бабы наши кричать начали: „Дущегубы, разбойники!” Солдаты на них: „Замолчите – не то штыками вас будем колоть”. Перепороли всех. Тут солдат один схватил моего батю и повел. Иголкин подскочил и говорит: „Брось его сейчас, не то самому пузо штыком пропорю”. А сам взял старика за руку и вывел за цепь. Отец после вспоминал, как вызволил его солдатик. Порют, и полковник спрашивает: „Теперь будете служить вашему барину?” „Нет!” Порют еще. Один закричал: „Ай, моченьки моей нет, буду служить”. Перестали его пороть. Говорит: „Это я сгоряча сказал – не буду служить”. Стали опять пороть. Не стерпели наши и согласились служить. Трое померло. Солдаты у нас всю Пасху простояли. Нам молодым было весело: качелей понавешали, обступят кругом солдаты и высоко подкидывают – страшно!

[4*] Секуция – то есть экзекуция.

Путята Д.А.

Помещик села Бессоново Дмитрий Александрович Путята

Тут стал Путято нами владеть, устроил нам бал – всем по чашке водки и пирогов. Сколько я у него была, и на пригоне в Алферове была  – Царство ему небесное! – милостивый барин. Это неправда – про него говорили, будто мужиков заставлял в корзинках навоз носить. Барыня его – Мария Ивановна – лечила, лекарство давала. Как болел мой Андрюша, барыня ему кажинный день с горничной какое-то миндальное молоко посылала. Был пост и не то что молочка испить, а корову подоить – свекровь заругается: „Оскоромишься!” Горничная все бывало по деревне ходит, кому что  – посидит и фуфайку сошьете».

«Пригон мы служили в Алферове, было две избы с чуланами, как до загороды». Разговор происходил в июле, Глебиха показывала саженей на 15. «По двенадцати чуланов около каждой избы. Наработаемся за день – хлеб нам господский давали. Придешь спать, спать хочется, а молодые тогда были, пригонских много – мужики, бабы, девки станут песни играть, плясать. Пригонье длинные были – раз с Духова дня до Заговенья, раз с Казанской до Знаменья. Дмитрий Александрович, бывало по полю с костылем идет: когда добрый – костылем так и машет, когда злой – так и втыкает костыль, втыкая, опирается.

Жали мы раз 16 баб десятину, с нами кормилица его была. Приходит барин: „Что же не сжали до обеда?” „Митрий Александрович, – кормилица говорит, – плохие жнеи только мешают, оставьте нас 12, как я выберу”. Оставили нас 12, и шли мы впереди всех, а домой идем – песни играем. Раз мы жали и заснули. Барин мимо нас прошел – ничего не сказал, знал, что мы и заснем, да поработаем, а к нам тетка моя бежала, да не поспела, упредить хотела – думала, забьет нас барин костылем. Не любил, чтоб его барином звали. „Барин, это чтобы  чаи получать, зовите, как зовут”.

Утром, бывало, староста идет: „Вставайте мужики, вставайте бабы. Марш!” Часа в три встанешь, ригу высадим, вторую насадим. Садка большая – возов 20 входило. Позавтракаем, до обеда смолотим, после обеда мужики на работу, а бабы ворох веять. Ай, трудно было работать, особливо, когда с брюхом – изжога, блевотина идет с кровью. Меня все любили, ни от барина, ни от приказчика, ни от старосты худого слова не слыхала. Посадят в людской и покормят».

Дмитрий Александрович Путято снимал луга на Днепре, верст за 30 от Бессонова и ездил их убирать во главе пригона. Сено складывали в сараи на лугах и возили по зимнему пути. Охладев к охоте, Путято жестоко наказывал за стрельбу дичи в неположенные сроки. Рассказы про «барина-Путятку» разошлись далеко по округе.

Путято переживал «эмансипацию» болезненно. После надела крестьян у него осталось 1200 десятин с 400 десятинами запашки, винокуренный и солодовый заводы и знаменитое молочное хозяйство. Лучшую свою корову Иглу, имевшую награды на выставках, он послал в подарок турецкому султану, султан отблагодарил орденом. Путято собрал крестьян, вышел к ним с турецким орденом в петлице и сказал речь, заключив её словами: «Если вы, такие сякие, вздумаете бунтовать, султан пришлет мне на помощь башибузуков».

История с османским орденом в изложении Андрея Константиновича Жаворонкова

Об успехах бессоновского стада заговорили не только в России, но и в Турции.

Османский орден

Семейное предание, рассказанное Анной Дмитриевной, дочерью Д.А. Путяты, гласит, что её брат, Алексей Дмитриевич, уезжая на дипломатическую службу в г. Пловдив, взял с собою в качестве презента двух коров, которые были подарены высокопоставленным лицам Турции, которые, придя, в восторг от них, выдали Алексею Дмитриевичу грамоту.
Султан

Безусловно, дипломатические грамоты за подарки не даются, но семейные историки рассказывают об этом в шутку, что благодаря им якобы Южная Румелия была присоединена к Болгарии.

Вот подлинное содержание этой грамоты:

«Монограмма султана Абдул-Хамида.

Поведение священного высокославного султанского указа таково: согласно моему почитательному султанскому указу в отношении обладающего приятными и похвальными качествами первого секретаря генерального консульства великого Русского государства в Пловдиве Алексея Путяты, он награждается высшим османским орденом третьей степени, по случаю чего и составлена сия высокославная грамота.

Написано 25 февраля 1884 г.

Богохранимый Константинополь».

Источник: статья А.К.Жаворонкова «Хозяйство Путяты»

Корова Игла

Старуха Глебиха вспоминала прежний крестьянский быт. «Пришли меня сватать, я на печке лежала. Дали за меня пятерку да ведерку. Нарядов у меня не было – платочек был один, как замуж меня выдавали, за него рубль отдали, для праздника берегла, а так холстинкой накроешься. Свекр даст, бывало, на Духа гривенник, да на Глеба пятиалтынный, с тех бумаги красной купишь – поляки расшить. Как воля вышла, я девятый год замужем была, на поденщину к Путяте ходила, давали по двугривенному на день. Харчи свои, и тому рады были, а навоз тяжелый – спину разломит его раскидывать. Деньги все себе свекр брал. У нас на квартире Елецкий полк стоял, деревушка маленькая, и на деревню всего было солдат три человека. Провожали мы их на войну. Уже сыны их женихами были, что от любовниц прижили – по 17 лет. Ученье кончат, солдаты с гармошками пойдут по деревне, песни заиграют, а солдаты, что у нас жили, те к нам на работу идут».

ЦИАМ. Ф. 2049. Оп. 1. Д. 15. Л. 413-422.

VK
OK
MR
GP
На главную