Главная > Судьбы > Воспоминания Журавлёвой Евдокии Фёдоровны

Воспоминания Журавлёвой Евдокии Фёдоровны (1925 г.р.)

Недавнее прошлое

Журавлёва Е.Ф.

Только, обладая богатым воображением, можно представить себе, что вдоль дороги из Алфёрово в Бессоново ранее находилась деревня Дымское. Ничто сейчас о ней не напоминает. Журавлёва Евдокия Фёдоровна её помнит, потому что в ней родилась и прожила большую часть своей трудной жизни.

Евдокия Фёдоровна о деревне Дымское:

Деревня Дымское

"Я родилась в деревне Дымское. Деревня была большая, домов было много, людей было много. Молодёжь была. Что было в Дымском до революции - было ли оно чьим-нибудь поместьем, я никогда не слышала. На моей памяти в Дымском было колхоз. Дымское относилось к Бессоновскому сельскому совету. С четвёртого класса я уже пошла работать во все лопатки. Младшая школа – четыре класса, была в Дымском до войны, и учителя жили в Дымском. Школа была двухэтажная. На первом этаже располагались первый и второй классы, а на втором этаже – третий и четвёртый. После окончания младшей школы ходили в школу в Бессоново. Там была семилетка.

В Бессоново до войны я бывала. Там церковь была, службы были. Крестили меня в Бессоновской церкви. Теперь всё раскопали, расковыряли, ничего теперь нет.

Маму мою звали Никитина Мария Павловна. Отца звали Никитин Фёдор Никитьевич. Изба наша была большая, не старая. Койка, стол – и больше никакой обстановки. Отец мой был мотохвой – молоко принимал в колхозе, а мать доила коров на колхозной ферме. Стадо было очень большое, скотник был большой. Всего было три доярки. Молоко возили сдавать в Алфёрово на лошади. Когда я бросила учиться, я и коров доила, и хозяйство вела, и поросёнок у нас был. Бывало, мать придёт с работы, а я всё сделаю к её приходу, накормлю весь домашний скот. У нас в семье было трое детей. У меня были брат и сестра. Я была самая старшая. Вот так и жили.

Никитин Фёдор Никитьевич

Отец погиб на финской войне. Помню, как отца забирали на финскую войну. Собрали их в Бессонове и оставили там ночевать. Но отец мой отпросился, пришёл домой. Одну ночь переночевал дома, а утром уехал. Больше мы его не видели. Писем от него не было. Прислали нам извещение, что погиб. Я поехала в Издешково в райвоенкомат, извещение получила. Тогда нам помогли, как семье погибшего на фронте – дали германскую корову. Матери тяжело было одной и корову держать, и детей воспитывать.

«Я очень хотела учиться…»

Закончила я четыре класса, а дальше учиться меня мать не пустила. Надо было работать, она не могла нас прокормить. Бывало девочки, мои подруги идут в школу мимо нашей хаты в Бессоново учиться, а я сижу под окошком, плачу. Я очень хотела учиться. Сестра моя закончила только три класса. Наши деревенские взяли её в Москву, в няньки пристроили. Так она и осталась в Москве, и она осталась неучёная. И брат не доучился, в Москву поехал. У брата судьба оказалась несчастной – он погиб в Москве уже после войны.

В колхозе я и лён брала, и пахала, и скородила. Пахали и на коровах, на быках. Потом появились лошади. Стали на лошадях пахать. Поля были вокруг Дымского – пахали, сеяли, всё засевали. Это ж теперь всё заросло…

Бывало, бригадир даст двух молодых коней и отправит скородить. Я поеду скородить. Бригадир говорит: «Я пришлю тебе человека, чтобы помог». Я всё скорожу, скорожу – а жара, кони молодые. Жду, жду помощь – нету никого. Так до вечера и скорожу. А потом вечером еду домой, по дороге встречаю бригадира, он и говорит: «Ой, Дуся, прости меня, что я забыл про тебя, что никого на помощь тебе не прислал!». Ну, а что скажешь в ответ, кроме «спасибо тебе»?

Денег в колхозе нам не платили. Нам писали трудодни. Потом на трудодни выдавали рожь, овёс, пшеницу. Зерно молоть ездили в Бессоново на мельницу – она около озера там находилась. И хлеб сами потом пекли. Приспособленные тогда девки были – и хлеб печь умели, и пироги пекли - с картошкой. До войны жили не сказать, что хорошо, так - средне…

Война

Война началась – всех мужиков на фронт забрали. Всех, что были подходящие, забрали. Не было в деревне мужиков.

Когда папу в армию забрали, меня наш бригадир поставил на его место молоко принимать. Стали слухи доходить, что немцы близко. Тогда пришёл приказ, чтобы угонять весь колхозный скот. Я погнала этот скот. Мне дали в помощь три человека (женщина с двумя детями, два подростка) и лошадь дали, чтобы продукты везти. Догнали мы скот до Калуги. В нашем стаде был бодучий бык. Этот бык меня забодал, когда я шла чуть впереди от него по обочине дороги. Наподдал он мне так, что сильно был у меня разбит бок. Я гнать стадо дальше не могла, надо было в больницу идти. Гнать скот больше некому было – женщине с детьми было не справиться с таким большим стадом. Поэтому я сдала скот там, где мы остановились на отдых. Дали мне документ, скот у нас забрали, а мы поехали домой.

Вернулись в деревню, а там никого нет – все в кустах, потому что услышали, что немцы близко. Стали мы тогда по кустам ходить, искать своих родных.

Октябрь 1941 г.

Увидели мы немцев впервые едущими по дороге (у нас к Бессонову дорога была - большак) на машинах, на танках. Немцы пришли, начали шурудить – скот отбирать. Кто мог какую скотину схоронить – зарезал, схоронил. Мы по первости свою корову свели в сарай, схоронили, сена наложили на неё сверху. Но немцы её нашли и забрали. Поросёнка мы сами управились – зарезали. Мясо, сало схоронили – в ящик и под пол. Картошку нашу немцы не трогали.

Немцы в нашей хате стояли долго. У нас в доме была переборка отгорожена. Мы за этой переборкой спали, а немцы в другой части хаты находились. У них там и койки стояли. У нас два офицера стояли. Им приносили еду в котелках с кухни. Когда у них что-то оставалось, денщик нам отдавал, видел, что нам есть нечего было.

Про наших десантников я ничего не слышала. Значит, не было их в нашей деревне.

«Было у нас всё, повидали мы всего»

При немцах мы работали – они заставляли нас снег чистить зимой. Тогда снегу было много, не то, что сейчас. Сугробы какие были! Бывало, машина идёт – из машины выйти не могли, сколько снегу было! Молодёжи у нас было много – и девок, и ребят. Нас всех выгоняли, давали лопаты – работайте. Над нами стоял патруль, который наблюдал, чтобы мы работали. Иногда работать отказывались. За это получали дубиной по спине. Однажды я, думая, что немец по-русски не понимает, сказала на него: «Вот, чёрт немой! Всё заставляет - работай, да работай!». А он услышал. Подошел ко мне и бац палкой! Ну, я больше ничего говорить не стала. В то время у нас через дорогу стояли немцы, среди которых был такой Коля, который говорил по-русски. А в нашей хате стояли немецкие офицеры. Коля пришёл с какой-то надобностью к этим офицерам. Я и нажаловалась Коле: «Знаете что! Ваш солдат вчера меня палкой бил!». Коля офицеру перевёл. Офицер вызвал солдата, который был в патруле, и поругал. Затем отстранил его от работы. Другого солдата поставили на его место. Пришли мы на другой день на работу, меня наши девки и ребята спрашивают: «Дуся, ты опять будешь с патрулём ругаться?». Но мне больше не хотелось с ними связываться. Что мне, больше всех надо? И того, что палкой меня бил, я встречала потом. Он меня спрашивал: «Ну, не ругаешься больше с патрулём?». Я ему отвечала, что теперь у нас хороший патруль, даёт чуток отдохнуть.

Как-то Коля-переводчик увидел, что у меня ботинки рваные и говорит: «Дуся, пойдём, у нас тут в одной хате есть ботинки и сапоги, выберешь себе обувку». Я у мамы спросилась, идти ли мне. Она и говорит: «Иди, раз хочет дать задаром». Он привёл меня, говорит: «Выбирай любые». Я выбрала себе ботинки, на работу пошла в новых ботинках. У меня все спрашивали: «Дуся, где ботинки взяла?», но я не сказала.

Было у нас всё, повидали мы всего, и голодными мы были. Совсем плохо стало, когда немцы поуехали. Взять нам было негде ничего. Тогда мы и щавель рвали, и картошку гнилую копали - лепёшки мамка из неё пекла. Кой-как выживали.

Потом немцы стали угонять нас вместе с лошадьми. Но мы далеко не ушли. Бросили мы лошадей, когда на ночлег остановились, и в нашу деревню вернулись.

Начало гибели Дымского

Отступая, немцы нашу деревню подожгли. Подожгли и уехали. Мы бросились свои дома тушить. Я помню, что кто-то нам сказал, что надо бить окна, чтобы внутри сильно не горело. Мы и выбивали рамы, чтобы избу спасти. Но она всё равно сгорела, не смогли мы её потушить. У свекрови моей матери осталась целой хата – на самом краю деревни. Не дошли до неё поджигатели. Потом мы в ней и жили, пока построились. Отца у нас не было, строиться было тяжело. Нам помогал брат матери из Александровского. Жить в построенных домах можно было, но это были халупы. У кого были погибшие на войне в семье, тому государство какую-то помощь оказывало.

После оккупации

Немца прогнали, надо было хозяйство восстанавливать. Меня посылали за конями для колхоза, но мама меня не пустила. Потом я ездила за коровами в Мордовскую область. Три месяца гнали мы коров из Мордовии. На ночь останавливались на отдых. Норовились остановиться, где была копёшка соломы, чтобы в ней поспать. А двое по очереди дежурили: с вечера до двенадцати двое, а после двенадцати другая пара заступала. С утра – встали, перекусили, и опять гоним. Итак – три месяца. Пригнали их в колхоз, в Бессоново. В Бессоново тогда был сельсовет. Там распределяли, кому сколько коров положено.

Вокруг Дымского деревни были: Воровая, Александровское, Леоньково, Ермонино, Панасье, Комово, Телятково, Бель. Нет теперь ничего. Даже и не признаешь, что деревня была. В Панасье на Илью был праздник. У меня там была крёстная, я ходила к ним в гости на праздник. Деревня большая была.

Бывало, когда ещё в девках были, собирались мы, ходили на вечеринки в Азарово, в Сакулино. На Николу в Азарове праздник был. Делали мы факелы, обмакивали их в керосин и, когда шли обратно поздно ночью, зажигали эти факелы, чтобы светло было.

«Люди живут так – кому как ловко»

После войны деревня Дымское перестала существовать – что сгорело во время войны, что растащили, что и сами пожгли, чтобы страховку получить - деньги не лишними были. Люди живут так – кому как ловко. Жители разъехались кто куда. Мы переехали в Алфёрово. Я замуж вышла в Алфёрово, а моей матери председатель сельсовета дал комнату в Алфёрово в МТСе, как работнице колхоза.

Когда я пришла с Дымского, то сначала пошла работать в пекарню. Председателем сельпо был Арсентьев. Платили мало, но мы с работы брали домой хлеб – две буханки засовывали под фуфайку и несли домой. Бывало, и булки пекли – тогда булок возьмём, и пряники пекли. Меня поймали и судили в сельсовете за вынос хлеба из пекарни. Я была мастером, поэтому мне присудили платить 15 рублей штрафу. А подручной моей – 10 рублей. Так я поработала, поработала – носить хлеб стало страшно. Думаю, опять поймают. Я решила подать заявление и уйти с работы. Арсентьев пришёл ко мне домой и стал уговаривать остаться. Хлеб он не мог разрешить выносить с работы, но предлагал дать мешок муки, чтобы я сама дома хлеб пекла. Я отказалась и уволилась. Устроилась я уборщицей в школе. Вскоре пекарню закрыли: хлеб разбирать перестали, работать было некому.

Счастье – это отсутствие несчастья

Муж мой попал под ток, убило его. У меня было двое детей, их надо было кормить, учить. Поэтому в 1980-м году я ушла со школы, где работала уборщицей, на железку. На железной дороге я проработала рабочей 8 лет. Всё это время я держала корову. Корову я держала всю жизнь. Только пять лет, как у меня нет коровы – теперь козы.

Прожила я век так – никуда, никуда не ходила, ни на вечеринки, ни на гулянья, ни в кино, ни на какие постановки. Радости в жизни не было. Хорошей жизни я не видала. То одно, то другое… Радость тогда, когда всё хорошо. Хорошо, когда родители все дома. А у нас – отца нет, помощи никакой ниоткуда дюже нет. Горя было много. Тогда радости не было, да и сейчас нет."

(записано 20 августа 2010 года)

VK
OK
MR
GP
На главную